verh

Поиск

Карта сайта

Афонские подвижники XX века и русское монашество. Епископ Троицкий Панкратий, игумен Валаамского монастыря

pankratiy 1385465805

pankratiy 1385465805
Весьма содержательную статью епископа Панкратия можно назвать обращением к русскому монашеству:  "Пора нам взрослеть...".  Нельзя не согласиться с автором: пора понять, что в России нужно строить свои монастыри на тех же святоотеческих основах, что и святогорские монастыри, если мы хотим видеть наши обители местом освящения и обожения, пристанями спасения.

Слова владыки можно рассматривать как обращение к русским игуменам, а именно, что игумен - это духовный отец, наставник, утешитель, молитвенник, но никак не внешняя власть, которой опасаются, не некая особа «над» братией, живущая своей непонятной и не позволенной прочим жизнью...

 Монашество иногда рассматривают только как уход от мира, бегство с «тонущего корабля современности». Это печальное умаление его смысла. В святоотеческом понимании оно приобщает «духовной жизни того порядка, как нарисовал нам Господь», зовет «познать Христа в совершенстве, возможном для человека» и «рождается как особое служение, как предельная готовность следовать за Ним».

Откуда же возникает эта «предельная готовность» и чем поддерживается? Св. Отцы говорят нам о том, что «никто не становился монахом, не увидев на лице другого отблеск вечного света». То есть становление монаха (а речь здесь именно об этом, а не о простом уходе в монастырь) так или иначе происходит в личном контакте с людьми, которые несут в себе тайну приобщения Богу.


 Количество такого общения может быть самым разным - от каждодневного уче ничества до единичных встреч, но суть остается той же: во плоти, в живом человеке Христос вновь и вновь являет Свое присутствие, Свое вселение. Различна и степень такого явления Бога через человека: это может быть сам подвижник, стяжавший преподобие Христу, или его ученики, апостольски свидетельствующие миру о возможности такой полноты и несущие в себе заряд того же качества и направления.


 Сам по себе вопрос о том, почему научение искусству святости происходит через  человека, зачем нужен еще кто-то, кроме Самого Бога - звучит в разных формах вот уже две тысячи лет: Покажи нам Отца и довлеет нам (Ин. 14, 8). Он очень глубок и касается самой сути веры, самой сути Боговоплощения. Когда мы внимательно читаем Евангелие, нам открывается глубина этой темы.


 Христианство принесло человечеству полноту Богообщения, к которому Бог  вел Своих избранных всей болью земной истории: Вселюся в них и похожду, и будут мне людие. Но как происходит это вселение, это «стяжание» Бога? О том, что такое «стяжание благодати» и непосредственно ли мы научаемся ему, невозможно рассуждать отвлеченно, как и Бога нельзя познать как объект, но только как Того, Кто Сам раскрывается в личном общении. Неудивительно поэтому, что этот вопрос во все века был камнем претыкания и соблазна. Всякий раз, как человек дерзал говорить о непосредственном Богообщении, его подозревали в прелести. Вот та самая «невозможность поведать миру о подлинных измерениях бытия», о которой говорил отец Софроний (Сахаров).

Осторожность необходима, но если бы она лежала в основе «неприязни» мира к святым, то не пользовались бы такой популярностью в народ ном благочестии люди властные и проповедующие себя*. Чаще нами движет не осторожность, а нежелание признать, что в собственной нашей недостаточности виновато не время, в которое, дескать, «нет больше старцев», а нечто внутри нас.


 Но могут спросить: так что же, есть у нас сейчас старцы? Вот тут, сейчас, в на ших монастырях, есть ли - даже не старцы, а элементарное духовное окормление? В том-то и дело, что по большей части — нет. Об этом и стоит задуматься. Не сваливать на это все свои нестроения, а задуматься, и задуматься молитвенно, вопрошая Бога, почему у нас этого нет.

Должно быть, что-то не так в нас самих, а не наоборот, как хотелось бы думать. Может быть, мы превратно понимаем духовничество, как писал еще преподобный Макарий Оптинский: «Наставники оскудели потому, что мы не воли Божией ищем через них, а их собственной святости». Мне думается, что нужно, избежав, с одной стороны, имитации старчества и опасности слепого копирования, с другой стороны, прекратить повсеместную практику игнорирования важнейших основ монастырской жизни... Дескать, «исихазм» не для нас, а духовная жизнь сама как-то устроится...

Пора понять, что нам нужно строить свои монастыри на тех же святоотеческих основах, что и святогорские монастыри, если мы хотим видеть наши обители местом освящения и обожения, пристанями спасения. Мы должны поверить, что можем это сделать.

Пора нам взрослеть. Ведь обитель -это единая монашеская семья. Когда в семье все «дети», то есть по-детски обращены на себя, и нет «взрослого», способного сердечной любовью покрыть, успокоить, сделать жизнь вместе радостной, отвести опасность, направить на верный путь, - семья разваливается. То же происходит и с обителями при отсутствии духовно зрелого человека. Поэтому на руководителе монастыря лежит не менее сугубая ответственность за свой путь, чем за состояние его обители.

Личное возрастание каждого — непременное, если не единственно достоверное, условие действительно процветающей обители. Но успешность пути руководимых напрямую зависит от духовного устроения руководителя. Таким образом, личное совершенствование, глубокая духовная жизнь оказываются прямой обязанностью игумена, которую его сложное положение скорее удесятеряет, нежели отменяет. Это требуется от него так же, как четко наладить жизнь обители. Вернее, наладить ее по Христу, таким образом, чтобы она влекла и вела монахов к их подлинной цели - обожению, он может не иначе, как восходя к этой цели сам.


 Стоит присмотреться к монастырям Афона, которыми теперь руководят духовные на следники преподобного Иосифа Исихаста. И они приняли обители в далеко не цветущем состоянии, и у них сейчас широко идет восстановление и стройка. Однако игумен там - не администратор. Это духовный отец, наставник, утешитель, молитвенник, но никак не внешняя власть, которой опасаются, не некая особа «над» братией, живущая своей непонятной и не позволенной прочим жизнью. Он полностью участвует в монастырском ритме, ежедневно посещая богослужения, трапезуя непременно вместе со всеми: он не отделен от них в образе жизни. Он вникает и во внутренние проблемы монахов, прислушивается к особенностям пути каждого и ищет способ поддержать и направить: духовное окормление братии почти исключительно на нем, включая ежедневное принятие исповеди и откровения помыслов.

Игумены часто служат литургию, некоторые — ежедневно. Крайне  необходимой является традиция общих встреч всего братства, на которых обсуждаются насущные темы монашеской жизни, размышления, опыт общины: как всё то, что мы знаем из Писания, из Отцов, относится к нам, как мы живём в этом? Ясно, что для такой сплоченности необходим не как попало подобранный состав братии, что игумену необходима помощь братии, доверие, послушание, к которому там относятся (в абсолютном смысле слова) свято: то есть возводя его непременно к Богу.

И это возможно потому, что сам игумен тоже свято относится к своей роли руководителя, тоже возводит всё ко Христу, не ищет своего. Он не злоупотребляет абсолютным послушанием братии, не подавляет личность послушника. Это не дисциплина, а стремление, как у Павла, сохранять единство духа в союзе мира (Еф. 4. 3), когда каждый проявляет всякое смиренномудрие и кротость и долготерпение, снисходя друг ко другу любовью (Еф. 4. 2). Так послушание становится школой самоотверженной любви, путем к любви, способом почувствовать на деле, что такое быть одним телом и одним духом (Еф. 4.4). Тут нет подавляющего и подавляемого, а есть добровольная уступчивость любви.

Этому стоит поучиться. И это, кстати, одна из наиболее характерных и невыразимых черт мудрости, которую можно почувствовать в живых людях, «подсмотреть» в опыте любви и которой абсолютно невозможно научиться словесно. Это — духовная взрослость, в которой, прежде всего, выражается преуспеяние.


Но духовный возраст - это мера причастности Христу, и восхождение в меру полного возраста Христова тождественно стяжанию благодати. Ярче и полнее других об этом «вхождении в Царство непоколебимое» свидетельствовали в XX в. преподобный старец Иосиф Исихаст со своими преемниками и схиархимандрит Софроний (Сахаров), сочетавший уникальную способность глубочайшего богословского и философского осмысления с благословением ученичества преподобному Силуану. Значение этих подвижников для современного монашества невозможно переоценить. Их жизнь дала импульс возрождению умного, внутреннего подхода к жизни в десятках монастырей, как на Святой Горе, так и по всему миру. Их слово внесло ясность в понимание монашеского пути, вобрав в себя всё лучшее в святоотеческом богословии и засвидетельствовав о том, что деятельное постижение этого богословия не ушло в прошлое.

 Когда в 1959 г. старец Иосиф завершал свой земной путь, пишет о. Иосиф Дионисиатис, он «дал благословение своим чадам, чтобы после его смерти каждый из них жил на своей келий, дабы вокруг каждого из них собралось братство. В тех маленьких каливах Нового Скита вскисло первое тесто, умножившееся со временем. Таким образом, закваска увеличивалась и распространялась на большие русские келлии Белозерка и святого Артемия в Провате, чтобы и им самим стать впоследствии тесными и чтобы детей пустыни с распростертыми объятиями приняли великие и прекрасные монастыри Святой Горы Афон: Филофей, Дионисиат, Ватопед и другие. В этих монастырях вместе с благословением старца Иосифа водворился и исихастский дух. Там добродетель возделывается всегда на основании, полученном в наследство от него: послушание, непрестанная молитва, бдение и откровение помыслов»

Так обычно и бывает: этот мир, со всеми его структурами, включая монастыри,  просто в силу повреждения падением, все время влеком вниз, дарованная при первом обращении интенсивность стремления к Богу то и дело ослабляется, иссякает. Кто-то возгорается ревностью, идет, ищет, в неимоверном подвиге обретает — и вокруг него вновь закипает жизнь. Так двести с небольшим лет назад преподобный Паисий Величковский и его ученики возвели монастыри по всей России на новый уровень, и наследники их школы старчества тайно светили людям даже в советской России.


 В XX в., страшном тотальностью, безликостью и масштабностью зла, Афон после крайнего упадка вдруг возрождается, волны благодатного собирания духа в молитве за страждущий мир начинают распространяться в «постхристианской» Европе, в Америке. Россия же, пережившая эпоху мученичества скрытых и явных гонений, а затем обретшая нежданную свободу строить монастыри и храмы, ждет исполнения Промысла Божия о себе.

Мы не знаем его, мы можем только молиться и делать посильное, но ясно, что останавливаться на «достигнутом» было бы ошибкой. Полагать, что мы не нуждаемся в научении, что всё у нас есть, коль скоро есть у нас книги и богослужение, можно, лишь закрыв глаза на слишком многое. Или не понимая, в чем суть научения.


 Отец Иосиф Дионисиатис, называя старца Харалампия учителем умной молит вы, пишет: «Конечно, и сегодня, как и прежде, есть и наставники, и бесчисленные книги об умной молитве. Но настоящих учителей, к которым относится и мой приснопамятный старец, отличает вместе с учительством и способность передать дар тем, кто слушает их с верой и обладает способностью к восприятию».


 Для полноценного служения Литургии тоже важен личный подвиг священника,  утверждает отец Иосиф: «Служение его (о. Харалампия) всегда передавало присутствующим преизобильную благодать. Конечно, мы не сомневаемся в действенности служения любого священника, но служитель, сам исполненный благодати, делится ею со своими "сотрапезниками" ощутимым образом».


 Полнота Христианства раскрывается в человеке не сразу и не во всех в равной  мере, поэтому в иные исторические периоды она как бы предается забвению даже внутри Православия и напоминает о себе вновь через преемство дара благодатного подвижничества. Вечность входит в этот мир через живого человека, стяжавшего в себе Христа.


 Если мы желаем полноты для наших монастырей, мы должны искать ее не только в книгах, но и прислушиваясь к опыту живущих ныне людей, сумевших перенять  эту «эстафету» духа. Такое преемство выстраивается Промыслом иногда с удивительной наглядностью. Буквально несколько человек за несколько десятилетий дают заряд всему Афону, и он вновь, уже не первый раз в истории, становится источником  благодатного, опытного подхода, как к богословию, так и к аскетике.


 Сейчас уже ясно, что «заряд», всколыхнувший монашество к концу прошедшего столетия, был слишком мощным, чтобы остаться в пределах Афона. Ученики и ученики учеников старца Иосифа готовы свидетельствовать о плодах аскетического  пути и вести по нему тех, кто решится. Им дана харизма простого, ясного, практического свидетельства. А старцу Софронию, как бы в дополнение, дано было с удивительной глубиной говорить о смысловой стороне монашества, да и христианства вообще. Всё, необходимое современности, есть во всей совокупности их высказываний, и не нам теперь жаловаться, что некому было нас научить, что мы не знаем путь.


 Неудивительно, что дух свободы во Христе, присущий опытному, созерцательному богословию, как всегда встречается с недоверием. Думаю, что большинство обвинений в адрес старца Софрония, да и старца Иосифа Исихаста, исходят из непонимания уровня, на котором они говорят. Их рассуждения, описания их состояний — изначально вне области душевных категорий, но в области духа. Когда, не имея хоть в малой мере подобного опыта, который один лишь дает возможность адекватно воспринять стоящую за его словами реальность, пытаются проецировать эту реальность на душевный план, конечно же, получается «прелестная» картина: ведь прелесть как раз и есть подмена духовного душевным.


Вот как описывает сам о. Софроний процесс обретения богословского знания:


 «Скорбен и узок путь нашей веры: всё тело жизни нашей покрывается ранами  на всех уровнях, и болезнь доходит до той грани, когда страдальческий ум умолкает в состоянии интенсивного пребывания вне времени. Выпадая из сего бытийного созерцания, мы обретаем в глубине сердца уже готовые мысли, не нами изобретенные; в тех мыслях заключено предвосхищение дальнейших откровений о Боге. Сей благодатный дар не может быть описан нашими будничными словами. Опыт показывает, что ассимилируется он, дар, не иначе как в длительном процессе всестороннего истощения. Тогда, как бы уже сверх всяких ожиданий, приходит исцеляющий все раны Несозданный Свет».


 Прелесть рождается в области ума и чувств, а не в сердце при полном молчании  ума. Хотя для человека невнимательного (в аскетическом смысле слова, т.е. не внимающего себе) всё это - не более чем абстрактные понятия. Но у такого человека просто нет аппарата для рассуждения об опытном богословии, но он появляется, когда при чтении пережитое нами вновь и вновь подтверждается во Христе, и «соединение переживания и познания вносит в нашу жизнь достоверность».


 О богословии старца Софрония можно говорить бесконечно, нас сейчас больше интересует вот эта самая «достоверность» нашей монашеской жизни. Собственно, что дает силы монашеству быть монашеством в наше время и как нам соответствовать своему призванию в наших конкретных условиях?


 Монах, в какое бы время ни жил, максимально стремится жить Христом. «Привилегия монашества - часами, днями, годами иметь мысль в Боге». «Иметь мысль в  Боге» — не значит абстрагироваться от всего на свете и уйти в некую идеальную сферу сознания. Сначала это покаяние, отсечение эгоистического отношения к миру послушание как добровольный отказ от своеволия, собирание себя. Но не здесь вер шина восхождения. Жить Христом - значит сделаться Человеком, персоной, выйти за рамки индивидуалистического бытия, вместить всего Адама, раскрыться для всех и всего.


 «Если мы, - говорит старец, - живем наши состояния только как наши, то ду ша обедняется и в конце концов становится бесплодною, а жизнь бессмысленною и нестерпимо скучною. Наша задача, которая поставлена перед нами Евангелием, — стать универсальными персонами, носить в себе весь Космос, жить всю глубину истории мира и, прежде всего, человека. ...Конечно, в центре всего для нас стоит Христос - Бог и Человек. Без Него - мы во тьме»". Такие ориентиры поставлены старцем современному монашеству.


 Самое интересное, что такой подход к монашеству был воспитан «у ног преподобного старца Силуана», который вовсе не был философски образован, а попросту  «жил эти состояния», по излюбленному выражению о. Софрония. Божиим изволением был он «вдруг» вброшен в полноту любви к Создателю и ко всей твари. Познав это совершенство в начале своего монашества, он уже не мог жить чем-либо меньшим. Он переживает происходящее с ним как действие в нем Бога: «Великое чудо: душа вдруг познаёт своего Создателя и Его любовь». Молитва лицом к Лицу изменила его навсегда: «Твой тихий и кроткий взор не могу я забыть».


 Вполне сознавая, что путь преподобного Силуана особый, не подлежащий ни какому подражанию, о. Софроний пишет о нем книгу, которая становится одним из «учебников монашества» для наших современников. Следует помнить о том, что как у самого старца Силуана, так и у его ученика никогда не было цели писать «душеполезные книги», а само желание говорить о себе расценивается в монашеской культуре как крайнее и весьма опасное неразумие. Единственно, что могло подвигнуть к писательству людей с такой школой афонского послушания, — это ясное изъявление воли Божией, чтобы именно такие книги были написаны, таков Промысл о современном монашестве.


 Этот же Промысл привел ученика преподобного Силуана в Европу, а учеников  преподобного Иосифа Исихаста - в Америку. И оказалось, что в любое место могут, как и на Афон, собраться люди с максимальной готовностью следовать за Христом. Хотя понятно, что и из этой горстки лишь некоторые могут войти в обитель, строящуюся вне привычных условий.


 Вот мы и вернулись к теме творческого поиска устроения монашеской общины, призванной в условиях современного мира обрести дух православной аскетической жизни. Стоит рассмотреть принципы, которые взял за основу старец Софроний, ни в коем случае не превращая конкретные формы практического их применения в новый шаблон. Здесь, может быть, как в искусстве: усердное копирование внешних форм полезно при обучении, но гибельно при необходимости творить в реальных условиях. Если это так, то подход к устроению каждой новой обители может быть только творческим.


 В современную обитель собираются современные люди. Это слово принято наделять лишь негативной окраской, но это - ложное смирение. Мы часто с готовностью занижаем планку, оправдываем свое погружение в страсти. Будто бы укоренилось некое «правило хорошего монашеского тона» не искать ничего большего, чем среднего уровня исправности, прикрывая нерадение боязнью прелести. Но не стоит ли нам задуматься о том, что, умаляя меру явных и ярких дарований Духа, Господь дает нам нечто, что тоже должно - как-то иначе — помогать нам идти к Нему? И не исключено, что этому самому «современному человеку», то есть нам, дано не так уж и мало: как взрослому дано много мудрости (хоть и во многой печали) по сравнению с наделенным многой энергией и малым соображением ребенком.


 Так вот, старец Софроний принимал тех, кто способен был сознательно и мудро отнестись к своему монашеству, и развивал в них это христианское самосознание, это осознание своего призвания войти в бытие по Христу. Но развивал не столько словами, сколько «бытийно», т.е. живя на этом уровне бытия. Только поэтому его слово было действенно.


 Условно можно так обобщить принципы устроения старцем монашеской общины:


1.     Осмысленное богословски и бытийно призвание к монашеству, как к вхождению в Христов план бытия. Соответственный подбор братии.
2.     Применение святоотеческих принципов аскетики, благодатного старческого руководства на пути к этой цели. Послушание как школа любви.
3.     Творчески напряженная молитвенная жизнь, взятая на себя каждым добровольно и с известной мерой свободы в распределении своего времени.
 4.    Постоянная работа над собой с целью преодолеть в себе «отказ» смирить
ся перед другим, «заработать единство», стяжать любовь к каждому конкретному
ближнему, «выиграть благодать любви к брату», «построить свою вечность»

 Но если две последние установки и возможны сами по себе при известной мере сознательности братии, то первые две практически полностью обусловлены присутствием живого Человека, стяжавшего благодать молитвы и рассуждения, «живой персоны». Однако нам чрезвычайно важен сам опыт построения стремящейся к стяжанию благодати, а не обращенной к лишь внешней праведности и социальным служениям монашеской жизни в современном мире. Потому что нам приходится начинать все сначала, и мы не можем просто копировать ни древние уставы, ни даже строй жизни современных благоустроенных, скажем, афонских или наших неза-крывавшихся монастырей.

Нам необходимы ориентиры внутренние, касающиеся самых основ монашества, чтобы возможен был творческий подход к возрождению в монастырях жизни. Это ни в коем случае не значит, что можно пренебрегать внешним строем жительства или что не нужен четкий, ритмичный порядок, отличающий монастырский быт от мирского. Мы говорим лишь о том, что этот ритм и порядок должны быть выработаны и установлены (по-славянски уставлены, сделаны уставом), имея в виду вполне осмысленные цели и реальные возможности данной обители, должны стать не мертвящей, а живительной силой, поддерживающей, а не заменяющей внутреннее делание.

Они должны родиться как органичная часть ткани общежительной жизни, родиться из чуткого, вдумчивого, молитвенного отношения к монашескому деланию, к деланию себя настоящими монахами. Устав, слепо скопированный, никогда не органичен, копирование всегда признак смерти: отсутствие творчества говорит об оскудении Духа жизни. Там, где Он изобилен, мы видим многообразие монастырских укладов, единых в направленности на личный духовный рост насельников, а не на безличное «процветание обители».


 Хороший пример такого многообразия дают нынешние афонские монастыри, преобразованные за последние десятилетия наследниками школы преподобного Иосифа Исихаста. Пренебрегать таким богатым опытом выработки ритма общего  жительства, служащего возрастанию каждого в обители - при, надо признаться, явном недостатке собственных усилий в этом направлении, - неразумно, чтобы не сказать - безответственно.

 О том, что в России еще возможно подлинное духовное, а не только внешнее  возрождение монашества, о. Софроний говорил именно в связи с пережитым ею периодом крайнего поругания:

«Перед Русской Церковью стоит сейчас задача совершенства, по духовному закону: полнота истощания предваряет полноту совершенства». Это не означает, однако, что всё будет происходить само собою. Нужны многие и выстраданные молитвы. Нужно много рассуждения. Нужны люди, способные на то и другое. «Русская Церковь может восстать из пепла, но есть опасность из-за того, что многие совсем не понимают христианства и действуют при отсутствии действительного опыта Божественной благодати. Более полувека я молился с глубоким плачем за Русскую Церковь».


 Непрекращавшиеся молитвы за нас на Афоне, как и молитвы тысяч исповедников и мучеников, дают нам надежду на то, что монашество в нашей стране еще обретет свою полноту. Нам, как никогда, важно прислушиваться к самой сути нашего богословия и на осмыслении его строить свой монашеский путь. И, конечно же, искать живого преемства этого опытного, жизненного богословия.

Искать творчески, не перестраиваясь «на греческий лад», но и не пренебрегая общением с теми, кто сейчас, в наши дни (а это преимущественно всё же наследники афонской школы) имеет живой опыт непрестанной молитвы и практику обучения внутренней брани.  Не будем забывать, что у апостола Павла, кроме упомянутых слов о непосредственном единении благодатью со Христом, есть и указания на преемство этой традиции: подражайте мне, якоже аз Христу.

 

Источник isihazm.ru

  • Патриархия.RU
  • Правительство Москвы
  • Правительство Санкт-Петербурга
  • Фонда мира
  • Фонда Андрея Первозванного