verh

Поиск

Карта сайта

"Хочу ради любви к вам и пользы вашей души кратко описать мою жизнь"

2234у

2234у
Опять и опять возлюбленной моей дочери со всеми о Христе сестрами. Молюсь о вас со многими слезами, с любовью Христовой, чистой и полной…

Итак, ты мне пишешь, что у тебя много искушений. Но с их помощью, дитя мое, совершается очищение души. В скорбях, в искушениях обретается благодать. В них найдешь сладчайшего Иисуса.
Теперь терпением скорбей ты должна показать, что любишь Христа. И снова придет благодать, и снова уйдет. Только ты не прекращай со слезами ее искать.
У тебя перед глазами есть старица, все святые сестры. Есть у тебя старец, который входит «во внутреннейшее завесы» (Евр. 6:19) и, при схождении божественного облака, умоляет Бога. И, наконец, у тебя есть я, который, когда происходит посещение Жениха, все Ему говорю и горячо Его прошу о тебе и обо всех сестрах. И часто Он мне возглашает: «В терпении вашем стяжите души ваша» (Лк. 21:19). Не в нетерпеливости. Все слышу, все будет, но не сразу!»
Итак, матери и сестры мои, возлюбленные о Господе, снова послушайте меня, вложите в ваши уши мои слова, приклоните ухо ваше в притчи.
Ибо я хочу ради любви к вам и пользы вашей души кратко описать мою жизнь, чтобы вы увидели и получили силу и терпение, так как без терпения невозможно победить человеку.
Монах без терпения – это светильник без елея.
Пишу это мелко, берегу бумагу, так как у меня ее нет. И лист пахнет средством от клопов и блох. Потому что мне его прислал один врач, который со мной переписывается. Поэтому простите меня.
Итак, скажу вам кратко, в немногих словах: я жил в миру и тайно совершал суровые и кровопролитные подвиги. Вкушая после девятого часа и раз в два дня. Пендельские горы и пещеры знают меня как ночного ворона, алчущего и плачущего, ищущего спасения. Я испытывал, могу ли я вынести труды, чтобы уйти на Святую Гору и стать монахом. И когда хорошо поупражнялся несколько лет, просил Господа простить меня, что ем раз в два дня, и говорил, что, когда приду на Святую Гору, буду есть раз в восемь дней, как пишут жития святых.
А когда пришел на Святую Гору и, усердно поискав, не нашел никого, кто бы ел менее одного раза в день, – затрудняюсь вам рассказать о слезах, и боли моей души, и воплях, от которых содрогались горы: день и ночь я плакал о том, что не нашел Святую Гору такой, как о ней пишут святые.
Пещеры всего Афона принимали меня как посетителя; шаг за шагом, как олени, которые ищут влагу вод, чтобы утолить свою жажду, я стремился найти духовника, который научил бы меня небесному созерцанию и деланию.
Наконец после двух лет многотрудного поиска и купели слез я решил остановиться у одного простого, доброго и незлобивого старчика вместе с одним братом. И старец дал мне благословение подвизаться, сколько я могу, и исповедоваться у духовника, который мне понравится.
Итак, я жил в совершенном послушании.
А прежде чем я поселился у старца, у меня был такой обычай: каждый день пополудни в пустыне, где живут только звери, я садился и два-три часа безутешно плакал, пока земля не превращалась в грязь от слез, и устами читал молитву Иисусову. Я не знал, как читать ее умом, но просил нашу Пресвятую и Господа дать мне благодать умно читать молитву, как пишут в Добротолюбии святые. Ибо, читая его, понимал, что есть нечто, чего я не имел.
И однажды у меня случилось много искушений. И весь тот день я взывал с величайшей болью. И наконец вечером, на заходе солнца, успокоился, голодный, изнуренный от слез. Я смотрел на церковь Преображения на вершине и просил Господа, обессиленный и огорченный. И мне показалось, что оттуда пришло стремительное дуновение. И душа моя наполнилась несказанным благоуханием. И мое сердце сразу начало, как часы, умно читать молитву. Итак, я поднялся, полный благодати и беспредельной радости, и вошел в пещеру. И, склонив свой подбородок к груди, начал умно читать молитву.
И только я произнес несколько раз молитву, как сразу был восхищен в созерцание. И хотя находился внутри пещеры и дверь ее была затворена, оказался снаружи, на небе, в некоем чудесном месте, с величайшим миром и тишиной в душе. Совершенное успокоение. Я думал об одном: «Боже мой, пусть я не вернусь более в мир, в прискорбную жизнь, а останусь здесь». Затем, когда Господь меня успокоил, насколько это было Ему угодно, я снова пришел в себя и оказался в пещере.
С тех пор молитва не прекращает умно звучать внутри меня.
Когда я пришел после этого к старцу, то начал великие подвиги, всегда по его благословению.
И однажды ночью, когда я молился, снова пришел в созерцание, и мой ум был восхищен на некое поле. И там были монахи, по порядку, шеренгами выстроившиеся для битвы. И один высокий полководец приблизился ко мне и сказал: «Хочешь, – говорит он мне, – воевать в первом ряду?» А я ему ответил, что весьма желаю один биться с черными эфиопами, которые стояли перед нами, рыча и испуская огонь, как дикие собаки, так что один их вид вызывал страх. Но у меня не было страха, потому что во мне была такая ярость, что я готов был разорвать их своими зубами. Правда, я, и будучи мирянином, имел такую мужественную душу. И тогда полководец взял меня из рядов, где было множество отцов. И когда мы прошли три или четыре ряда по чину, он поставил меня в первый ряд, где был еще один или два перед лицом диких бесов. Они готовы были броситься на нас, а я дышал против них огнем и яростью. И там он меня оставил, сказав: «Если кто-то желает мужественно воевать с ними, я ему не препятствую, а помогаю».
И снова я пришел в себя. И размышлял: «Какая же это будет война?»
И с тех пор начались ожесточенные брани, которые не давали мне покоя ни днем, ни ночью. Жестокие брани! Ни часу покоя. И я тоже – на них с яростью.
По шесть часов сидя на молитве, я не разрешал уму выйти из сердца. По телу моему пот бежал ручьями. Палкой – нещадно! Боль и слезы. Строжайший пост и бдение всю ночь. И наконец я свалился.
Все восемь лет каждая ночь – мученичество. Бесы убегали и кричали: «Сжег нас! Сжег нас!» Одной ночью их слышал и живший рядом со мной, удивившийся, кто были кричавшие.
И, однако, в последний день, в который Христос должен был их прогнать, я уже думал, отчаявшись, что, поскольку мое тело сделалось совсем мертвым, а страсти действуют, как при полном здравии, то бесы – победители. Конечно, это они меня сожгли и победили, а не я. Наконец, когда я сидел, как мертвый, огорченный, отчаявшийся, чувствую, что открылась дверь и кто-то вошел, но не повернулся, чтобы посмотреть, а читал молитву. И вдруг чувствую, что кто-то снизу возбуждает у меня сладострастие. Поворачиваюсь и вижу беса: как есть, шелудивого, покрытая струпьями голова воняет! И я бросился, как зверь, чтоб его схватить. Схватил – а у него щетина, как у свиньи, – и он исчез. Моему осязанию он оставил ощущение своей щетины, а обонянию – зловоние. И наконец, с этого мгновения брань прекратилась и все успокоилось. И пришел мир в душу. И совершенное избавление от нечистых плотских страстей.
В конце той ночи я опять пришел в исступление. И вижу пространное место, разделяемое морем. И по всему этому пространству были везде расставлены сети. И замаскированы, чтобы их не было видно. А я был очень высоко и видел все, как в театре. И через это место должны были пройти все монахи. А в море был змей – страшный бес, глаза которого испускали пламя. Разъяренный. И он высовывал свою голову и смотрел, попадаются ли они в сети. А монахи, проходя без страха и внимания, попадались иной за горло, иной за поясницу, иной за ногу, иной за руку. И, видя это, бес смеялся, радуясь и веселясь. А я очень печалился и плакал. «Ах! – говорил я. – Лукавый змей! Что ты с нами делаешь и как ты нас прельщаешь!» И снова пришел в себя и оказался в своей келлийке.
Устав мой был есть один раз в день немного: в меру хлеб и что-нибудь еще. И на Пасху и на масленицу у нас было одно блюдо. Один раз.
И в течение всего года – всю ночь бдение.
Устав этот мы с отцом Арсением приняли от одного трезвенного и святого старца, отца Даниила. Тогда было много и других святых. Он был один из них. И священник, и превосходный безмолвник. На литургию не допускал никого. Длилась его литургия три с половиной или четыре часа. От слез он не мог произносить возгласы. Земля превращалась в грязь. Поэтому он и служил так долго. Он был священнослужителем пятьдесят с лишним лет. Ни на один день не помышлял оставить божественную литургию. А во время Великого поста во все дни совершал преждеосвященные. И в конце без болезни преставился.
А другой был русский. У него день и ночь были непрестанные слезы. Весь парящий и полный созерцания, он превзошел и многих прежних святых. Он говорил: «Когда человек видит Бога, ничего не может Ему сказать, только плачет от радости». Был у него и дар прозорливости, ибо он знал приходящих.
Итак, устав мы взяли у первого. Он не принимал никого, как мы сказали; но так как я был очень настойчив в поисках, желая научиться, или и по устроению Бога, Которого я горячо просил, он уступил и принимал меня. И каждый раз говорил мне несколько полных благодати слов. И я шагал всю ночь, чтобы прийти туда одному, увидеть оное, поистине божественное зрелище и услышать одно-два словечка.
Эти двое были совершенными затворниками. Были и многие другие, каждый из которых имел свой дар. И все освященные, наполняющие благоуханием пустыню, как лилии.
Однажды, шагая ночью в полнолуние, я шел к старцу, чтобы открыть помыслы и причаститься. Когда пришел, то остановился чуть вдали на возвышенности возле огромного камня, чтобы не потревожить их умное бдение. И, сидя и умно молясь, услышал сладкий голос, пение птицы. Было, наверное, четыре часа ночи. И мой ум был восхищен этим голосом. И я пошел вслед, чтобы увидеть, где эта птица. И внимательно смотрел в разные стороны. Ища ее, я вышел на один прекрасный луг. И, продолжая путь, шел по белоснежной дороге с бриллиантовыми и хрустальными стенами. А между стенами росли разнообразные и златоцветные цветы, из-за которых ум мой забыл о птице и весь был пленен созерцанием оного рая. И, продолжая идти, я подошел к одному дворцу, высокому и чудесному, поражающему ум и мысль. И в дверях стояла наша Пресвятая, держащая в Своих объятиях как младенца сладчайшего Иисуса. Вся сияющая и блистающая, как снег. И, приблизившись, я поцеловал Их с беспредельной любовью. И Младенец обнял меня и что‑то мне сказал. Никогда не забуду любви, которую Она выказала мне, как истинная Мать. Тогда без страха и стеснения я приблизился к Ней, как приближаюсь к Ее иконе. И вел себя так, как ведет себя малое и невинное дитя, когда увидит свою сладкую мамочку. А как я ушел от Нее, и сейчас не знаю, ибо ум мой был весь поглощен горним. И, удалившись оттуда, другой дорогой снова вышел к лугу. Там было прекрасное жилище. И мне дали там какое-то благословение и сказали, что здесь лоно Авраамово и есть обычай давать тому, кто здесь проходит, благословение. И так я ушел и оттуда и пришел в себя. И снова оказался возле того камня.
И, оставив цель, с которой шел, я спустился в пещеру святого Афанасия поклониться в великой радости иконе Пресвятой, ибо у меня было к ней большое благоговение. До этого, вначале, я там жил шесть месяцев по любви к Ней и зажигал там лампаду. День и ночь это было моим занятием. И поскольку в ту ночь я весь был пленен божественной любовью, то спустился туда, чтобы возблагодарить Ее. И едва вошел и поклонился Ей, стал пред Ней и заговорил, благодаря, – от сладчайших Ее уст изошло очень сильное благоухание, как освежающее дыхание, которое наполнило мою душу, и я стал безгласным, второй раз придя в исступление на долгое время. И когда поднялся экклисиарх и пришел посмотреть лампады, я, будучи вне себя, убежал, чтобы он ни о чем не догадался или не начал меня спрашивать.
В другой раз, снова совершая бдение один в своей маленькой келлийке, – ибо мы с отцом Арсением совершали бдение каждую ночь каждый в своей келлии с молитвой Иисусовой и со слезами – я снова пришел в созерцание. Мою келлию наполнил свет, как днем. И посреди келлии явились трое детишек, каждый лет около десяти. Одного роста, одного вида, в одинаковой одежде, с одинаково красивыми лицами. И я, удивляясь их виду, был весь вне себя. А они, стоя вплотную друг к другу, втроем благословляли меня, как благословляет священник, и мелодично пели: «Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся. Аллилуиа!» И шагали ко мне, и снова шли назад, не оборачиваясь, и снова шагали ко мне с пением. А я говорил про себя, размышляя: «Где такие маленькие дети научились так прекрасно петь и благословлять?» Мне и на ум не пришло, что на Святой Горе нет таких маленьких и таких прекрасных детей. И так они снова ушли, так же как пришли, чтобы пойти благословить и других. И я был изумлен, несколько дней прошло, прежде чем рассеялась радость и они изгладились в моей памяти. Но такое не забывается никогда.
В другой раз я был очень огорчен. А известно, что Бог не утешает душу и не показывает ей подобного, если нет опасности и страшных искушений, когда это бывает необходимо. Не просто так и не случайно.
Итак, во время моей безмерной скорби, как и раньше, полный света, на кресте, явился Иисус и, наклонив голову, мне напомнил: «Смотри, сколько Я перенес ради тебя!» – и все мои скорби исчезли, как дым.
Что нам сказать о столь великой любви, которую являет нам Господь, чтобы нас спасти! А мы из-за малейшего искушения всё это забываем. Хотя там, где искушения и скорби, находится Христос. Но скорбями называют не переживания и попечения о том, как прожить, а скорби ради Христа. Гонения, страдания ради спасения другого, подвиги ради любви Христовой и сопротивление искушениям. Когда ты бедствуешь до смерти ради Христа. Когда терпишь несправедливые оскорбления и поношения. Когда все презирают тебя как впавшего в прелесть. Тогда по справедливости Господь утешает душу и веселит ее.
Однажды я очень сильно скорбел, потому что вся моя жизнь была сплошным мученичеством; и больше всего я страдаю за других, – когда хочешь их спасти, а они тебя не слушают, и ты плачешь и молишься, а они смеются, и над ними властвует искуситель. И когда я находился в печали и сильной боли, пришел в созерцание. И, будто бы шагая, оказался на некоем поле – вся земля, как белый снег. И я недоумевал, весь изумленный. Как оказался я в таком прекрасном месте? И искал, каким путем оттуда уйти, чтобы кто-нибудь меня не отругал, так как я вошел туда без разрешения. И, смотря с любопытством по сторонам, чтобы найти выход, я увидел дверь, ведущую в подземелье, и вошел туда. И это был храм нашей Пресвятой Богородицы. И там сидели прекрасные юноши, одетые в чудесный наряд. И у них были красные кресты на груди и на лбу. И поднялся с трона один, бывший как будто военачальником и одетый в более блистательный наряд, и говорит мне:
– Иди сюда, – говорит, – ибо мы тебя ожидаем.
И предложил мне сесть.
– Прости меня, – говорю я, – я недостоин сесть там, но для меня достаточно стоять здесь, у ваших ног.
И, улыбнувшись, он оставил меня и подошел к иконостасу, к иконе Пресвятой, и говорит:
– Госпожа и Владычица всех, Царица ангелов, Пречистая Богородице Дево! Покажи благодать Твою сему рабу Твоему, который так страдает ради Твоей любви, да не будет он поглощен скорбью!
И вдруг от иконы изошло такое сияние и явилась Пресвятая, в полный рост, такая прекрасная, что от этой красоты – в тысячи раз светлейшей солнца – я упал на землю, к Ее ногам, не в силах на Нее смотреть, и, плача, взывал:
– Прости меня, Мамочка моя, что я в своем неведении Тебя огорчаю!
И так, поистине плача, пришел я в себя, мокрый от слез и полный радости.
Но сейчас я рассказываю только об утешениях. Нужно рассказать и о том, каковы были те столь невыносимые скорби и тяжкие до смерти искушения. Так что каждому такому утешению предшествовала смертельная скорбь. Удавление души и нахождения преисподней тьмы…

Иосиф Исихаст «Выражение монашеского опыта»

Источник

  • Патриархия.RU
  • Правительство Москвы
  • Правительство Санкт-Петербурга
  • Фонда мира
  • Фонда Андрея Первозванного