verh

Поиск

Карта сайта

Великие скорби. Монах Симеон Афонский

24316

24316
Молюсь Тебе я, ничтожный, Тебе, - Вседержителю и Царю сущего и сверхсущего: «Да приидет Царствие Твое». Помышлял я некогда о нем, как о заоблачном мире где-то вне пределов земли, ибо не разумел премудрости слов Твоих, Иисусе. Доколе Ты Сам не открыл мне страницы книги Твоей дивным мановением святой десницы Твоей и не очистил незрячие очи души мой к видению непостижимых тайн Твоих.

Даже став священнослужителем Твоим, Христе, повторял я бездумно святые слова: «Яко Твое есть Царство, и сила, и слава во веки веков», полагая, что Твое Царство за перевалами жизни человеческой и за морями скорбей людских. Ныне же не вижу нигде ни песчинки, о которой мог бы сказать: «Вот, она не от Царства Его!» Не только песчинки, но даже атома не вижу нигде, ибо воссияло Царство Твое, Христе, внутри и вовне души моей, стирая все границы между внутренним и внешним. Если есть где-либо внешнее, тогда все сущее стало бы внешним. Но когда я сам есть внутреннее, то все бытие есть внутри меня, неразделимое и неотъемлемое от меня самого. Поистине, приходит невместимое Царство Твое в каждого из нас, когда мы прямо узрим Его в себе и вокруг, восклицая в изумлении: «Истинно, Твоя есть держава, и Твое есть Царство, и сила, и слава, ныне и присно, и во веки веков!»

Свирепый осенний ветер срывал пену с гребней стоячих свинцовых волн и с грохотом разбивал о пристань тяжелые клокочущие массы воды. Водяная пыль стояла над всей Карулей и даже в открытую форточку нашей каливы ветер забрасывал соленую мельчайшую взвесь. Легкие мои не выдержали осенней сырости. Вновь появились кашель и одышка, здоровье начало быстро сдавать. Но отступать я не собирался, проводя все дни в литургиях и молитвах. Начавшиеся шторма окончательно отрезали меня от встреч с монахом Григорием и я долгое время не знал, жив ли он или его уже нет в монастыре.
Несмотря на пронзительный сырой холод (а в воздухе уже мелькали первые снежинки, быстро тающие на скалах и на стеблях колючих кактусов), наш сосед, богатырь Христодул, ходил в одном подряснике, с закатанными по локоть рукавами. Он даже не топил печь. А мы поддерживали тепло в продуваемых ветром комнатах мелким хворостом и горбылями, собранными на берегу. Видимо с какого-то корабля сорвало доски и прибило на Карулю. Ураганом завернуло в рулон кровлю на каливке послушника Ильи и нам стоило больших усилий разогнуть старое крепкое железо обратно, укрепив крышу большими камнями. То же самое мы сделали и на нашей каливе, придавив крышу, где можно, громадными обломками скал, иногда срывавшимися сверху: их не смог бы сдвинуть самый свирепый северный ветер.
Отношения с монахом Христодулом дошли до того, что он отобрал у нас ключи от Троицкого храма, сославшись на благословение архимандрита с Санторина, полученное им якобы по телефону. Как потом выяснилось, наш сосед напугал доверчивого грека сообщением, что русские хотят отобрать у него церковь и келью. Пришлось соорудить временные престол и жертвенник в моей комнате, где мы иной раз угорали от духоты.
Послушник Илья вновь переселился в свою хижину на обрыве. Он не унывал: Афон явно пошел ему на пользу. Он с удовольствием приходил к нам каждое утро в четыре часа и с большим благоговением пел на литургиях. Греческий язык дался ему легко и он уже сам мог довольно свободно изъясняться с нашим соседом на разные темы и даже уговорил его вернуть ключи от храма. Тот покровительственно хлопал его по плечу:
- Казак, настоящий казак! - это слово в устах отца Христодула означало высшую похвалу. - Эндакси, служите литургии. Все хорошо!
Периодически мы навещали старца Стефана и приносили ему продукты, как и все остальные сербы на Каруле. Он отказался категорически от строительства всяких келий и продолжал жить в пещере, согреваясь большим костром и горячими камнями, нагревавшимися от жаркого пламени. Этим костром он пугал жившего по соседству, чуть выше, отца Христодула, сильно опасавшегося очередного пожара, пока сербы не увезли старого подвижника на родину. Вспоминается его последнее появление в нашем жилище. Пропахший дымом и почерневший от сажи «папа-Краль» держал в руке новый кошелек:
- Симон, смотри сколько денег!
Он раскрыл кошель, в котором действительно лежали большие купюры. - Нашел у себя на ступенях. Должно быть, паломники только что сверху прошли. Возьмите себе: хотите - грекам отдайте, хотите - себе оставьте...
С невозмутимым видом он смотрел в сторону, протягивая кошелек.
- Отец Стефан, вы нашли его, вы и отдайте найденное в полицию, там разберутся! - предложил я.
Старец неожиданно вспылил:
- Еще чего! Буду я по полициям таскаться! Не хотите брать, сейчас выкину его в море!
Он взмахнул рукой, намереваясь швырнуть деньги в пропасть.
- Хорошо, хорошо, отче! Давайте нам этот кошелек, мы отвезем его в полицию...
Отец Стефан, довольный, собрался уходить. Мы собрали ему пакет продуктов: рыбные консервы и вермишель, вложив все в его прокопченную дымом руку. Отшельник, тем временем, внимательно смотрел вниз:
- А это что? Паломники еще не уехали? Ну-ка, патерас, бегите скорее вниз. Спросите, может кто-то из них потерял деньги?
Он указывал на пристань своим черным худым пальцем. Мы с иеромонахом, прыгая по ступенькам, кинулись вниз. Маленький паром «Агиа Анна» только показался, идя от конечного мыса Святой Горы, борясь с волнами. На голос отца Агафодора греки переглянулись: один начал шарить у себя по карманам. Увидев свой кошелек в моих руках, он страшно обрадовался. Грек взял бумажник и вытащил из него сотенную бумажку:
- Панагия, Панагия! - бормотал он, указывая на храм Пресвтой Троицы.
Эту бумажку мы принесли «папе-Кралю».
- Бросьте ее в угол! - сказал он, не поворачивая головы и подкидывая поленья в костер.
Старец увлеченно пек на угольях картофель. Впоследствии он рассказывал отцу Христодулу:
- Русские монахи - хорошие парни! Не польстились на чужие деньги...
Тот угрюмо воздерживался от замечаний. Так мне и не удалось в эту зиму навестить монаха Григория, сколь ни рвалось мое сердце на встречу с этим удивительным молитвенником. Когда мы с отцом Агафодором в очередной раз поднялись к Данилеям к телефону-автомату, меня ждала тревожная весть: из Адлера послушница Надежда взволнованным голосом, от которого дребезжала телефонная мембрана, сообщила:
- Федор Алексеевич сильно заболел! Высокая температура... Лежит без сознания. Мы устали его переворачивать, сил уже нет никаких...Лекарства не помогают... Скорей приезжайте на помощь!
Встревоженный, я пообещал перезвонить после того, как свяжусь с батюшкой. До отца Кирилла в Переделкино удалось дозвониться быстро, хотя слышимость была очень плохая.
- Что делать, батюшка? Папа сильно заболел. Как правильно поступить? Если я отрекся от мира, то оставаться ли мне на Афоне? Или ехать к отцу, но тогда жалко оставить Святую Гору. Если же остаться на Афоне, то еще более жалко бросить отца... Что вы благословите? - охрипшим от волнения голосом кричал я в трубку телефона, теряя голову.
Откуда-то, словно с другого конца земли, донеслось:
- Нам должно утешать всякого человека, тем более родителей. Если же они в беде, следует всемерно помочь им. Поезжай к отцу, отец Симон! - твердо сказал духовник.
- Батюшка, это значит оставить Афон навсегда. Дай Бог, чтобы отец выздоровел. А если нет, то тогда мне нужно досматривать его в Адлере. Следовательно, придется жить в миру... Это меня убивает, отче! Ведь я ушел из мира... - в отчаянии прокричал я. Мой друг, удрученно стоявший рядом, заметно впал в уныние. Старец продолжал говорить:
- Отец Симон, уходить от родных ради Бога можно лишь по двум причинам: когда любовь к Богу выше нашей привязанности к близким, при условии, что мы сделали все возможное, чтобы они не были брошены нами на произвол судьбы, или же когда близкие препятствуют нам в нашем стремлении к Богу. Однако наше монашество запрещает нам жить с родными, если они только не станут монахами. Посоветуйся с духовником в Русском монастыре, может быть они благословят постричь твоего отца в монашество...
Совет батюшки показался мне светом во тьме скорби. Повесив трубку и обернувшись к удрученному иеромонаху, я сказал:
- Нужно срочно ехать в Пантелеимоновский монастырь! Батюшка благословил... - тот безропотно последовал за мной.
В монастыре нас как будто ждали, отец Меркурий сразу повел нас в свой кабинет.
- А мы как раз хотели к вам на Карулю отправить нашего послушника! Дело в том, что на Ксилургу разболелся архимандрит Иаков, а заменить его некем. Пришлось забрать старца в монастырь. Если вы согласны перейти на эту келью, тогда монастырь поможет вам перебраться с Карули, - доброжелательно растолковал нам духовник суть дела.
- Отче, мы благодарны вам за это предложение и согласны перейти на Ксилургу, только простите меня, мой отец сильно разболелся и лежит без сознания! Придется ехать в Россию к нему на помощь. Если Бог даст, он поправится, то мы обязательно вернемся, а пока благословите придержать за нами Ксилургу. Мы посещали этот замечательный скит, когда паломничали, и нам обитель очень понравилась... - одним духом высказал я свои проблемы.
- Хорошо, хорошо, - согласился духовник, кивая головой.
- Отец Меркурий, у меня к вам просьба: вдруг отец не выздоровеет и начнет умирать, можно его постричь в монахи с вашего благословения?
Монах посмотрел в угол на большие иконы и произнес:
- У меня тоже был такой случай! В позапрошлом году мой отец тяжело заболел. Пришлось лететь домой. Как только постриг его в монахи, он и выздоровел...
Духовник замолчал, вспоминая эти события.
- А что было дальше, отче? - нарушив молчание, спросил я.
- Дальше? Привез я его сюда. Теперь он в нашем монастыре подвизается, слава Богу! - закончил отец Меркурий с улыбкой.
Я искренно удивился этой необыкновенной истории.
- Ну, это у вас особая милость Божия, что вы отца в монахи постригли и сюда привезли... - вздохнул я с большой скорбью.
- Потому, отец Симон, и вам благословляю постричь отца, если будет при смерти. А там как Бог даст...
Я поблагодарил духовника за исключительно вдохновляющее благословение.
- Ну что, отец Агафодор, летим вместе в Россию или здесь останешься? - спросил я своего друга, когда мы вышли из канцелярии монастыря.
- Лечу с вами, батюшка. Что мне здесь одному делать? - ответил решительно отец Агафодор.
Я с большой теплотой обнял его:
- Спаси тебя Христос, отче!
Со слезами на глазах, теряя надежду, что когда-нибудь вернусь на Святую Гору, я сидел в самолете, отвернувшись к иллюминатору, чтобы никто не видел моих слез. Тем не менее в душе росла решимость помогать отцу, что бы с ним ни случилось.
- Батюшка приехал! - радостно закричал подросший Ваня, увидев меня во дворе с отцом Агафодором.
В Адлерской квартире стояла большая суматоха: повсюду, в ванной и на балконе были развешены выстиранные простыни и белье. Сильный запах лекарств слышался еще на лестнице. Сестры в отчаянии смотрели на нас. Отец неподвижно лежал, тяжело дыша, с хрипами в легких, не открывая глаз.
- Высокая температура у папы вашего, отец Симон, - прошептала послушница Надежда. - Даем лекарства, не помогают. Уже и пролежни появились... Нет уже сил часто переворачивать его, уж очень он тяжелый...
Осмотрев отца, я увидел, что у него развилась сильная отечность лица и тела. Когда мы с усилием перевернули его на бок, на спине старика я увидел кровавое мясо - образовались большие пролежни...
- А врачей вызывали? - в отчаянии спросил я.
- Вызывали, но пришел участковый врач, сделал укол и ушел. Один раз «скорая помощь» приезжала. Посмотрели, тоже сделали укол и уехали. Но их уколы ничего не изменили. Прямо беда, отец Симон...
- Спасибо вам, сестры, что сделали все возможное, теперь мы с иеромонахом Агафодором займемся отцом!
Вчетвером мы обмыли тяжело дышавшего, горячего от высокой температуры старика и переодели его в чистое белье.
- Но это еще не все, батюшка, - хладнокровно сказала после наших совместных усилий Надежда. - Вам необходимо научиться ставить отцу клизму, иначе, пока он без сознания, всякая такая задержка только усугубляет ситуацию!
Я замялся:
- Но я же никогда этого не делал, Надежда!
- Все что-то не делали, но пришлось научиться, - строго ответи¬ла послушница. - Пусть все выйдут, а мы с отцом Симоном сделаем эту процедуру...
После этой «процедуры» я с уважением стал посматривать на мужественную женщину. Утром мы с моим неразлучным помощником сидели в коридоре поликлиники. Вдоль стен сидели многочисленные больные, пришедшие на прием. Из кабинета в кабинет сновали доктора и медсестры. После разговора с главврачом на душе воцарилось полное отчаяние.
- А сколько лет вашему отцу? - суровым голосом спросила заведующая.
- Восемьдесят пять...
- Если мы за каждым стариком начнем смотреть, то у нас на других больных рук не хватит! - отрезала она.
- Но он же умирает! - запротестовал я. - Вы же обязаны ему помочь.
- К вам участковый врач ходит? Ходит. Этого вполне достаточно. Не мешайте мне...
Тяжело понурив голову, я сидел на расшатанной скамье у дверей врачебных кабинетов в городской поликлинике. Отец Агафодор, вздыхая, примостился рядом. Мимо, стуча каблучками, прошла стройная средних лет женщина в белом халате. Взглянув на нас живыми карими глазами, она прошла несколько шагов, но остановилась и вернулась к нам.
- Что случилось, батюшки? - с участием спросила она.
Почувствовав в ее вопросе искреннюю теплоту, я ответил:
- Отец умирает, а здесь нам помочь никто не хочет, - с горечью промолвил я.
- А где вы живете?
- Недалеко отсюда, в центральном районе, - уточнил я, назвав улицу и номер дома.
- А, это микрорайон для военных... Моя квартира рядом. Подождите минутку, я пойду с вами.
На табличке ее кабинета мы прочитали: «Врач-терапевт Ирина Владимировна Воробьева». Она решительно начала делать больному инъекции, сказав, что мы еще успеем Пособоровать его. В болезни моего отца произошел перелом после соборования, которое мы немедленно исполнили, молясь все вместе у постели Федора Алексеевича. Сразу после этого наш старик открыл глаза и осмотрелся:
- Что со мной было, сын?
- Умирал, папа, а теперь выздоравливаешь! - бодрым голосом сказал я.
Он слабым движением пожал мне руку. Ирина Владимировна выслушала стетоскопом его легкие, проверила давление.
- Как вас зовут, больной? - задала она вопрос отцу, с любопытством рассматривая его.
Он назвал имя и отчество.
- Так, память у него в порядке! Назначаю ему уколы, их буду делать сама, - утром и вечером. А вы, батюшка, - обратилась Ирина Владимировна ко мне, - пожалуйста, почаще причащайте больного! А он у вас какой-то интересный...
В домовой церквушке на лоджии мы снова начали служить литургии, сугубо молясь о выздоровлении Федора Алексеевича. За неделю его здоровье настолько улучшилось, что он уже вставал и ходил по комнате, но сильная отечность еще оставалась, как и небольшая, но стойкая температура. Наши встречи с доктором, который для нас оказался Ангелом хранителем в белом халате, перешли в беседы о молитве, о Церкви и церковных службах, а затем стали доброй и хорошей дружбой.
Послушницы, обнаружив, что Федор Алексеевич пришел в полное здравие, засобирались в Москву. Молоденькая Тамара настроилась поступить послушницей на Московское подворье к игуменье Фотинии, где уже подвизались другие наши сестры. Надежда решила вернуться к Владыке Алексею в Новоспасский монастырь. К нам на квартиру вновь перебрался Санча, а отец Агафодор отпросился навестить своих родителей. Ирина Владимировна опасалась осложнений и новых простуд, поэтому регулярно навещала отца.
- Батюшка, вы пока сильно не радуйтесь! Это воспаление легких нанесло большой ущерб здоровью Федора Алексеевича, поэтому оно все еще висит на волоске...
Это предостережение обезпокоило меня. Я снова взялся за телефон. Наконец, послушница в Переделкино подняла трубку:
- Отец Кирилл очень слаб. К нему запрещен допуск и батюшке нельзя много говорить по телефону! - строго отчеканила она.
- А чуть-чуть спросить можно? Речь идет о жизни моего отца! - умоляющим голосом попросил я. - Скажите, что звонит иеромонах Симон...
- Чуть-чуть можно...
Было слышно, как послушница передала трубку отцу Кириллу.
- Батюшка, благословите! Как вы себя чувствуете? Я могу говорить?
- Говори, говори, отец Симон! - знакомый хрипловатый голос батюшки был очень слаб. - Слушаю..
- Отче, дорогой, благословите! Мы все сидим в Адлере. Здоровье Федора Алексеевича пошло на поправку, но угроза повтора болезни еще остается. Как быть с постригом? Духовник Русского монастыря на Афоне благословил постриг на монашество моему отцу. Но как его постричь ни с того, ни с сего? Может, папу нужно как-то подготовить? - волнуясь спросил я.
- С Федором Алексеевичем обходись кротко. Он у тебя добрый, но своевольный. Насильно не тяни в монашество. Если Богу угодно, отец сам к этому придет.
- А если ему рассказывать о монашестве или дать почитать что-нибудь? Как его убедить?
- Убеждать в ценности монашества никого не нужно. Будь сам достойным монахом! Когда Бог увидит, что сердце человека готово, Он Сам приведет его к монашеству...
Слова отца Кирилла бальзамом пролились на мою скорбящую душу.
- Спаси вас Господь, батюшка! Помолитесь о нас. Сильные скорби, тяжело нести все это! - не удержался я от жалобы.
- Нужно, отец Симон, не тяготиться скорбями, а радоваться им! Только тогда они будут нам во благо, да... Скорби есть печать избрания Божия. Скорбным путем прошли все отцы и преподобные, и его заповедал и оставил нам Христос во спасение души! Всегда будь с радостью нацелен на скорби, без них не бывает Царствия Небесного...
- Постараюсь, батюшка, помолитесь, - ответил я, с трудом представляя себе, как я могу радоваться скорбям.
- Хорошо, Бог вам в помощь, отче Симоне! Кланяйся от меня отцу, здоровья ему во Христе! Сначала пусть он у Бога будет монахом, а лишь потом постригайте Федора Алексеевича. Попроси отца Пимена, чтобы он постриг его...
Этот совет старца окрылил мою душу. Живя нос к носу в однокомнатной квартире, то Санча, то я постоянно заводили беседы об Афоне. Отец молча прислушивался к нашим словам.
- Сын, а где этот Афон находится? - как-то спросил он.
- Папа, я тебе уже говорил: Афон находится в Греции.
Старик подумал и вдруг спросил:
- А там что? Одни монахи живут?
- Одни монахи, папа, а женщин нет вообще. Все время только служба в церкви и молитва - самая лучшая жизнь на свете! - с воодушевлением поведал я отцу.
- Знаешь, сын, я тоже хочу стать монахом! Только теперь чтобы всегда вместе...
Этого я не ожидал: от волнения у меня перехватило дыхание, и я лишь крепко обнял отца.
- Федор Алексеевич, вот, это вы здорово сказали! - послушник Александр торжественно пожал ему руку.
Втроем мы утром отслужили литургию, молясь об успешном завершении нашего намерения. После службы я позвонил архимандриту Пимену в монастырь. Мой друг с трудом поверил в услышанную новость.
- Федор Алексеевич собрался в монахи? Не может быть! И батюшка благословил мне постричь? Ну что же, поздравляю, отец Симон! - зарокотал в трубке его бас. - В ближайшие дни приеду. Ждите! - с подъемом закончил разговор игумен.
Я подошел к отцу и присел рядом с ним на диван.
- Папа, ты серьезно хочешь постричься в монахи? Отец Пимен летит сюда, чтобы совершить постриг!
Я смотрел в его голубые глаза, в которых светились любовь и надежда на новую жизнь.
- Серьезно, сын, очень серьезно! Как-то само собой сердце повернулось к монашеству... Что мне нужно делать для этого?
- Отец Кирилл велел тебе кланяться и благословил тебе постричься в монахи! Он всегда учил нас, что монах - это молитвен¬ник за весь мир. Так и ты - молись побольше по четкам, а когда устанешь, то читай Евангелие. И мясо тебе теперь не нужно есть, тем более, сало, - напомнил я отцу, зная его кубанские привычки.
- Об этом я уже забыл и думать. Какое теперь мясо и сало? Что вы едите, то и я буду есть. Не привыкать! В Сергиевом Посаде несколько лет питался батоном и чаем: батон да чай, батон да чай - и ничего, продержался!
С этого времени старик серьезно взялся за Евангелие, которое теперь нравилось ему больше его любимой электротехники, а утро и вечер он проводил с четками. В окна заглядывал черноморский теплый февраль, под балконом расцвели бледно-розовые соцветия алычи, а во дворе пышным медовым цветом клонили свои воздушные пряди зацветающие мимозы. Чуть выше, в бездонном куполе небес, тянулась с юга гряда белоснежных облаков, словно долгожданная весточка с далекого Афона.

* * *
Спит, земля, как будто неживая,
Спит земля, уже который год.
Но на ней, усталости не зная,
Суховеи преодолевая,
Алыча торжественно цветет,
Аромат чудесный выдыхая.
Ум доверчив к малым утешеньям
Незатейливой весенней суеты:
Алыча цветет - я полон восхищенья!
Алыча цветет - и я прошу прощенья,
Ведь ее, Господь, затем и создал Ты,
Чтобы я искал с Тобой общенья
В тяжком подвиге сердечной чистоты!

Есть тело земное, а есть тело Небесное. Тело земное живет земной пищей, а Небесное - Божественной благодатью. Чем больше плоть наша принимает земной пищи, тем больше тучнеет, заболевает и гибнет, а если делится ею с другими, выздоравливает. Небесная пища не такова: чем больше ее входит в душу, тем духовнее, божественнее душа становится, и чем больше получает Небесной благодати, тем больше ее раздает. Почему сказано, что не хлебом одним будет жить человек? (Мф. 4: 4) Потому что жив он одной несравненной Божественной любовью! Если забрать эту любовь у человека, что от него останется? Живой труп, от которого убегает все живое. Питаясь благодатной Небесной пищей, укрепляя себя, мы укрепляем и ближних в благодати, а возрастая в Божественной любви, мы безкорыстно оделяем ею ближних, которые вместе с нами возрастают в одно Небесное тело - Царство Небесное. Как у земного тела есть голова, так у Небесного тела человечества, объединившегося в любви и усвоившего ее, одна глава - Христос. Потому истинное спасение приходит не тогда, когда один спасется, а другие нет, оно обретается тогда, когда все спасутся в едином Небесном теле; они будут объединены одной главой - Христом и станут единым сердцем, преизбыточно исполненным святой и блаженной любовью.

Монах Симеон Афонский "Птицы Небесные".

Источник

  • Патриархия.RU
  • Правительство Москвы
  • Правительство Санкт-Петербурга
  • Фонда мира
  • Фонда Андрея Первозванного